|
|
|
 |
 |
|
| Музыкальных проектов |
3605 |
|
| Музыкантов |
10435 |
|
|
|
|
|
|
|
|
Чак Ангри Маленькая женщина с волосами цвета морского песка. Проза. | 2004 |
Читали: 127 | Отзывы: 1
Маленькая женщина с волосами цвета морского песка.
Я не знакомлюсь с девушками на улице. Это не принцип или правило. Но на улице я и в самом деле с девушками никогда не знакомлюсь. Никогда не делал этого специально, чтобы подцепить какую-нибудь красотку, или просто поболтать, даже если этого порой и хочется. Не по мне это. Хотите знать почему? Да я и сам не знаю. А если подумать, то ответ будет примерно такой: наверное мне спокойнее живется с моими иллюзиями, чем с тем, что может произойти на самом деле…Но что интересно - иногда это все равно происходит на самом деле и самым неожиданным образом. Когда об этом совсем не думаешь, никаких планов не строишь, в минуты, или дни какой-то безысходности, когда до этого, кажется, уж тем более дела нет. Хотя, наверное, я ошибаюсь просто на этот счет. Говорят, что мужчины думают о женщинах, так или иначе, около двухсот сорока раз за день. В любом состоянии. Вероятно, даже тогда, когда и женщин нет, и настроения, и полно причин, чтобы о них не думать вовсе.… Два года назад, в конце лета мне казалось, таких причин было более чем достаточно: кольцо на пальце, которое ничерта уже не значит, трехлетний сын, которого я по собственной глупости не видел уже три месяца, и полный сумбур в голове относительно того, кто я и где мое место в жизни. Весенняя депрессия, отягченная собственной глупостью, алкоголем и банальным авитаминозом.
Как все сложно.
Как все просто.
Я помню фотографию, сделанную в тот день, где-то около шести вечера, на которой девять человек и я, но меня почти не видно. Только часть руки и спина. Я был в синей рубашке с коротким рукавом, джинсах... средней длинны волосы и щетина, длинной напоминающая бороду. Я смотрел в другую сторону. Может быть, случайно меня не взяли в кадр. Может быть специально. В любом случае, плюс тому, кто смотрел в видоискатель – сам того не подозревая он достаточно тонко подметил на счет меня: вроде бы со всеми, но в стороне. Хотя не мудрено, все в той компании были художники. Или почти все…
…Или почти художники - именно в тот день я решил, что художников я не люблю. Глупые и пустые люди. Амбициозны. Нерешительны. Трусливы. Болтливы. И большей частью лишены таланта. Подавляющее отсутствие таланта, выдаваемое за глубокомыслие. Сплошные комплексы, выдаваемые за особенности творческой личности. Море нерешительности, выдаваемое за тонкость ранимой души. И я с ними…
Я с ними...
Такой же, как они…
И от этого мне за себя весьма противно.
Но несмотря на это я с ними.
Это противно, но быть одному в тот момент было бы еще хуже. Так я и таскался с ними по пляжу, присутствуя номинально. Вроде бы со всеми, но сам по себе. Они болтали без умолку, попивая пиво, смеялись и фотографировались на фоне внезапно налетевших грозовых туч, а я, отвернувшись, смотрел на идущих вдоль пляжа людей. Тучи выглядели сурово и драматично, из под них во всю стараясь, светило, усталое садящееся солнце и было немного тревожно, но очень красиво: длинные тени, оранжевые лица и взъерошенные внезапным порывом ветра волосы, рубашки, юбки. Все девять человек сгрудились в тесную обнимающуюся улыбчивую кучу и замерли. Слева, на бетонной, отделанной желтой смальтой рыбине, сижу я. Если не знать, что кусок спины, это я - ни за что не догадаться.
Быть может, именно тогда я заметил ее? Она шла медленно по асфальту вдоль кромки песка, то и дело, теряясь среди оранжевых людей. Почему-то именно на нее я смотрел долгих пятнадцать минут, ничего пока не думая. Даже не думая ничего предпринимать, в глубине души я вдруг испугался, что она вот-вот, куда-нибудь свернет и исчезнет совсем. А когда она и вправду исчезла, я, никому ничего не сказав, встал и направился в ту сторону, где в последний раз мелькнула ее шикарная светлая грива, которую неодолимо хотелось погладить руками...
Мне от нее ничего не было нужно. Можно сказать, что я впервые несколько часов ее даже как женщину не воспринимал. Скорее как важнейший фрагмент того, что происходит вокруг в это время в этот час в этом мире. Просто должен был быть с нею. Говорить. Идти рядом. Ошеломляющая обоих безучастность. Обезоруживающая обоих. И мы шли и разговаривали, с тревогой посматривая на небо, где над окунающимся в море немым солнцем носились театрально зловещие, но бесплодные грозовые тучи, пугавшие весь город и всем своим видом грозящие нарушить наше хрупкое доверие каким нибудь нелепым и неуместным теперь дождем.
И мы говорили, петляя в шаркающей толпе на пляже, говорили, идя к тишине остановки троллейбуса, говорили в троллейбусе, с неторопливым гудением едущего в сумерки, потому, что не могли перестать, говорили по дороге к ней домой, почти не замечая в теплой темноте, куда ступают наши ноги, говорили дома... Было и то, о чем вы, конечно, подумали… Но это было между. И это была лишь небольшая пауза. А затем мы снова говорили, уже в скрипучей постели, на которой она никогда не спала из страха перед умершей бабушкой, говорили на кухне, смотря через стол глаза в глаза, ожидая чай, говорили на балконе, куря в темноту, в затяжках слушая ночной шум города и теплый августовский шелест растущих в метре от балкона полувековых тополей…
А потом, рано утром (настолько рано, что гуляющие со своими болонками старички с подозрением смотрели на меня, зябко поеживающегося и нервно подрагивавшего), шел я по незнакомой улице на шум дороги и меня тошнило от слов.
Меня мутило от бессонной ночи и табачного дыма, въевшегося в кровь, но больше меня мутило от слов. Вернее от отсутствия слов. Все мои слова, быть может, действительно все, остались за ее дверью. Я оставил ее тонуть в дремоте и кучах своих слов, которые сыпались из меня, наверное, двенадцать часов подряд. Весь вечер и всю ночь.
Она тоже говорила. Говорила странные вещи о себе и о своей жизни, о людях, которые ее окружают и об этом городе, немного непохожим на "мой", в котором она, как мне показалось, словно бы одна. Но ее слова остались там - же, перемешавшись с моими. А я шел с нервной дрожью в животе и как заводная кукла повторял одну и ту же фразу:
- Ну, это уж слишком...
Это действительно было слишком. Слишком для первой встречи. Для меня - слишком. Как для нее – не знаю. И со свойственным для меня эгоизмом я, вслед за "это уж слишком" сказал "хватит". Когда ты уходишь, это сказать просто. Ушел, больше никогда не вернулся. Не позвонил. Исчез и все, будто и не было этой ночи. Тогда, августовским утром, мне, голодному и дрожащему от бессилия и бессонницы, вымотанному, выжатому, опустошенному, хотелось забыть поскорее эту ночь, встать под горячий душ, выпить чаю и лечь спать. И забыть как сон эти двенадцать часов слабости, за которые я выговорил незнакомой маленькой женщине всю свою душевную сумятицу, всю тревогу, весь свой страх и обиду последних месяцев. И это все вместо любви и нежности, которых она, без сомнения, ждала.
Она помогла мне.
Я же для нее, как мне казалось, ни сделал ничего.
И я подумал: "ладно..."
Я подумал: "ерунда..."
Я подумал: "все равно мы больше никогда не встретимся. Звонить я не стану. Не к чему. Все это было как наваждение какое-то. Больше, впредь, я так делать, никогда не буду. Не дело это, так грузить человека при первой встрече. Я ведь сказал ей столько, что другим людям и за месяц не расскажешь. Она, наверное, сама в ужасе от этого. Думает, что я типичный мужчинка, которому нужно выплакаться в чью-нибудь жилетку. Мне и самому это смешно и не нравится. Больше так делать никогда не буду. Никогда. Слава богу, что это закончилось. Не стану ей звонить. К черту. Это уж слишком.
Смешно это все.
В жопу.
Как там ее зовут?
Маша?
Да, Маша... Маша...
Имя то, какое...
Маша.
Пока Маша...
***
- Молодой человек...
Я не хочу ее. Вы помните? А если не помните или не поняли – говорю. Мне она не нужна.
Я уже сам так решил... Еще когда спускался по лестнице ее подъезда. Так всегда бывает, когда объедаешься. Когда чего-то становиться вдруг слишком много. Когда не знаешь, что нужно остановиться. В сексе. В еде. В выпивке. В отношениях. Во всем.
И вот, спустя несколько дней мы с интересом смотрим друг на друга. Изучающе. Я слегка удивлен, что встретились, немного смущен, что меня заметили первым и обрадован тем, что нам неожиданно есть еще, о чем разговаривать и есть еще желание слушать друг друга. Было еще что-то но желание говорить и слушать было для меня главным.
"Ты хочешь жить со мной? Каждый день? Или никогда? Выбирай. Я просто хочу взять тебя с собой, чтобы ты не думала, что не нужна мне… Но тогда тебе придется мириться со всем, что я делаю и слушать все, что я говорю… Даже если я буду не интересен. А я могу быть не интересен. Да. Очень скучен. Могу нудить. Могу тупить. Но в моей машине есть магнитофон и музыка. И у меня есть ключи от чужой квартиры… Мне этого достаточно. Если достаточно и тебе - поехали…
Хотя утром я, возможно, пожалею об этом…"
Вот так я думал. Не сказал, конечно, так. А просто поступил, как должен был поступить в тот момент. Как мне казалось, я должен поступить. Как, мне казалось, ожидают, что я поступлю. Сыграть попытался по правилам. Но поскольку сам я этого не хотел, ничего и не было. И не могло быть. Она слишком хорошо чувствовала меня.
***
Просто лежу… Курю…
И молчу.
Молчит и она.
Но молчим по разному. Про разное.
Я про то, что мне надоело это извечное изьебство, что преследует пары с того момента, как их желания расходятся. Когда ему и ей, или только ему или только ей, начинает казаться вдруг, что встреча была тупиковым поворотом судьбы, но никто не решается сказать стоп… Или же решается, долго и мучительно подбирая слова, которые оправдают и это молчание, и последующее расставание. Хотя мне даже слов подбирать не хочется. Я просто лежу и думаю - как это смешно: лежу в трусах на чужой постели, рядом со мной девушка, которую я не хочу иметь, но не уверен хочет ли она меня просто слушать… Зачем она здесь? Я опять совершил ошибку? Но в каком моменте?
Она прерывает вялый ход моих мыслей. Встает, закуривает сигарету. Выкуривает ее молча, сидя обнаженной на стуле. Иногда я бросаю взгляд в ее сторону из-под руки, что прикрывает мне лицо - видно, что она размышляет. Ее длинные волосы закрывают плечи и грудь. Она серьезна, хотя и немного играет, пытаясь сгладить мое равнодушие и безмятежность… Мне 26, ей 17… Ей, наверное, это чуждо, отсутствие желания… Она, наверное, тоже не понимает уже, зачем она здесь. И чем больше не понимает - тем решительней становится ее взгляд, устремленный сквозь сигаретный дым на окна противоположного дома…
Ей 17, думаю я, но кое-что она понимает лучше меня.
Докурив сигарету, она встает. Небольшая неловкость - не может найти свет. Я подсказываю. При свете она одевается довольно торопливо, в полной тишине. Я понимаю, к чему все идет, но сказать мне нечего. Лучше уж ничего не говорить. Идти провожать - неуместная вежливость. Говорить что-либо - глупо. Поэтому продолжаю лежать в той же позе - левая рука на голом животе, правая на глазах, ноги крест накрест… Из одежды на мне только трусы - домашний такой вид, непринужденный… Она уже обулась, звякнула замком сумочки… Воцарилась тишина… Видно сказать что-то все же придется. Я сажусь на краю постели, морщась от яркого света, смотрю в ее сторону. Не пойму, чего она ждет. Не пойму ее взгляда. Предупреждая неловкую паузу, смиряясь со своей второй ролью, произношу нарочито небрежно:
- Ну что ты на меня так смотришь? Я и так себя по-дурацки чувствую.… Скажешь что-нибудь на прощание? - я словно бы подталкиваю ее…
- Спокойной ночи.
И она уходит.
На часах 2.14. ночи.
Но мне не стыдно.
Я встаю, выключаю зажженный ею свет, закуриваю. Хорошо, что это кончилось. Хорошо, что кончилось именно так. Надо отдать ей должное - ушла она красиво. Чувство какой-то мазохистское - вроде гордости за ее поступок. Словно это и не я сидел пару минут назад такой белый и мягкий, в синих трусах под слепящим светом и под ее взглядом…
Через пятнадцать минут я уже спал…
А на утро и думать забыл про это.
***
Позже, много позже, у меня оказался листок в клетку, неаккуратно вырванный из тетради, на котором было написано следующее:
День был неудачный - все из рук валится. Маша, что с тобой?
Где я? Какого черта я тут делаю?
Спать хочется и на душе вчерашняя пепельница.
Что это за странный человек? Почему он ТАК на меня смотрит? Мне становится не по себе, и я начинаю говорить всякую пургу вроде "это все не серьезно, у тебя свое, у меня - свое, ты меня не знаешь, я тебя не знаю, и значит так надо…" и т.д. После всего этого еще более становится не по себе.
Ну, все, пора сваливать.
На улицу не хочется, там все чужое, злое, холодно.
Только бы не пошел меня провожать, иначе это напряжение воплотится в какой-нибудь нерациональный поступок типа разбития, распития и распоясывания.
Но провожать он меня не собирается.
- Спокойной ночи…
Я уже на улице. Он остался в СВОЕМ мире смотреть СВОИ сны, а мне остаются (как всегда, впрочем) пустые ночные трамваи, весь этот чужой красивый город, подсвеченный, как коньяк на витрине, улицы, улицы, улицы… Фонари, машины, все сливается в одну неясную картинку и где-то на заднем плане, 25-тым кадром проскакивает предательское: "Я очень одна". Как же так, ведь дочь солдата никогда не плачет…
Я слишком задумалась. Вот стоит передо мной какой-то человек и что-то мне говорит.
- А, да…
- Да, выпью.…
- Куда?...
- Угу... Ага…
- А вот этого не надо
Черт, уже 4 часа…
Куда мне ехать?
Где мой дом?
Где меня еще ждут и верят и помнят?…
Стою в глубокой задумчивости, в голове, как в скоростном лифте, проскакивают имена, даты, адреса…
Его лицо…
- Ты в порядке? - сосед треплет меня по плечу.
- Ром, я - спать, пока…
- …And nothing"s else metter…
***
Через день после этого узнаю, что она звонила. Молчу и продолжаю работать. А в голове снова складывается монолог, которому не суждено, Корее всего, никогда быть высказанным:
- Послушай, Маша… Во-первых, хочу сказать - ты ушла красиво. Очень красиво. Почти по-английски. Во всяком случае многозначительно… Уважаю людей, которые могут так уходить. И по этому, это во вторых, то, что ты сейчас звонишь, по меньшей мере, странно. Как - то… Недраматургично… Ты меня понимаешь? Потому, это в третьих, думаю, что нам больше не стоит друг другу нечего говорить… Пока…
И в довесок к монологу: через два дня, в темноте узкой улочки в 12 часу вечера мне показалась знакомой копна золотистых волос до попы… Шагаю медленно навстречу, пью пиво из большого пластикового стакана, слушаю приятеля и рассеянно всматриваюсь. Шагов через 20 догадка подтвердилась. Она не одна - удерживаема за талию кем-то повыше, хотя какое мне дело до него,… да и до нее тоже…Непринужденно подмигиваю ей и отхлебываю из пластика, смотря через край - все такой же непринужденный и безмятежный… Обычный теплый вечер приморского города. Все правильно, думаю я. Все правильно… Зачем она мне… Что мне с ней делать… Зачем я ей …Что мне с ней делать? Нечего… Все правильно.
***
Прошло две - три недели.
Упс…
- Молодой человек… Она. Ее волосы. Ее печальные коричневые глаза. Ее чувство юмора. Ее смелость. Теплый вечер. Блестящее море. Теплый свет фонарей. Много людей вокруг. Она не одна. Я не один. Снова немного неловко. Но вобщем все равно. Немного натянуто разговорились. Ни о чем. Незаметно как-то я остался один, и она тоже. Я сказал ей почти все, что хотел сказать. Почти так, как собирался. Но на поверку, то, что хотел сказать, производит совсем не тот эффект…Или я сам уже в это не верил… И вот мы опять целуемся, стоя у чугунных стрел ограды, в стороне от света фонарей. И бродим затем, разговаривая, почти до утра по безмолвной, безлюдной корабельной набережной, по мокрым плитам мемориалов. Плутая в еще теплом сентябрьском тумане и теплой мороси, опять доверяем друг другу почти сокровенные детали своих непутевых жизней. Курим.
Смотрим сквозь туман на это блестящее море, еле слышным шепотом баюкающее город и нас.
Смотрим друг другу в глаза.
Я обнимаю ее за плечи, вдыхая вместе с теплым туманом запах ее волос.
И мы целуемся.
Вчера я не хотел этого. И был честен.
Сейчас я хочу этого. И я честен.
***
Это правда, думаю я, не мы выбираем женщину. Женщина выбирает. Мы просто демонстрируем себя, мы лучше, хуже, остроумней или грубее, мы знакомимся первыми, мы дарим цветы, мы предлагаем разные вещи… Или не предлагаем ничего… Но выбирают они. У нас не хватает интуиции зачастую, чтобы выделить единственный вариант из многих. В нас слишком много говна. Наши головы забиты сиськами, ногами, носиками и губками, волосатыми лобками, бритыми лобками, худенькими плечами, узкими талиями, твердыми попками, длинными ногтями и широкими промежностями и любой обладательнице этих интересных деталей мы готовы подарить благосклонность. Но именно от женщины исходит какой-то импульс, заставляющий тебя задуматься о ее роли в твоей жизни, о выборе, о любви. Затем инициатива снова переходит в наши руки. Мы даже не замечаем этого странного импульса. Но он есть.
И принадлежит он женщине.
И шансов нет.
***
30-40-50.
Ровные гудки… Алло… Алло
- Здравствуйте. Машу можно услышать?
- Вы номером ошиблись…
Нервные гудки.
О.К.
30-40-50
Трубку берут почти сразу
- Да… Алло…
Все ясно. Я снова не туда попал.
?
Возвращаюсь в машину, роюсь в бардачке, на полке, под сиденьем, за сиденьем…Моя собственная визитка, на которой ее телефон… Сам же пошутил:
- 30-40…
- 50!
- Нет…
- 13…
Визитка в записной книжке. Та в портфеле. Смотрю - так и есть, ее рукой написано: 30-40-13, Мария…
***
И прошло еще три недели. Или бог знает сколько потом, ибо не считал никто, поскольку не знал, что это случится так и знак препинания в судьбе не собирался ставить. Ни точку, ни запятую, ни восклицательный знак. Все случайно. И все случайное – по настоящему прекрасно. Единственно и истинно. И так тому и быть. Пусть так и будет, пока можно, покуда хватит сил. Пока не убедишь себя снова, что это нежелательная бесконтрольная случайность, портящая тебе жизнь. Хотя стоит внимательней относится к случайностям - не сам ли ты хотел этого?
Опять встретились… Переглянулись. Привет – привет. Разговорились. Опять шли и говорили. Именно тогда я капитулировал в первый раз по настоящему. Шансов действительно не было. Я впервые подумал об этом серьезно. К черту всякие занимательные подробности - мы уже под одеялом. И второй раз - как первый. Не ритуал - по настоящему, уже без лишних слов. Наши поцелуи, наши пальцы, наше дыхание и медленный ритм оказались тем наречием, которое заменило все имеющиеся слова, а язык остался нужен только лишь за тем, чтобы смачивать слюной пересохшие от волнения губы. К черту и другие подробности тоже - все знают, что там к чему. Стоит ли лишний раз проигрывать - портится ведь…
Да и это эпизод скорее, учитывая последующие дни и недели, сбивающие с толку и со счету своей головокружительной бессистемностью и пьянящей вожделенностью, и сам по себе он уже ничего не значит. Лишь только как факт красной строки, открывающий маленькую главу жизни.
***
Мы лежим в постели. Затянувшееся утро, но ни она, ни я не торопимся выбираться из-под одеяла. Мы устало трогаем друг друга и не торопясь разговариваем о всякой ерунде. Внезапно она спрашивает:
- Скажи, а что значит слово ИМПОЗАНТНЫЙ?
- Оригинальный, наверное… Так больше всего… Странный… Ну такой знаешь… С выебоном.
- А ИНФАНТИЛЬНЫЙ?
- Инфантильный? … Ну… Взрослый человек, который ведет себя как взрослый ребенок… Маменькин сынок… Мужчина-мальчик…Понимаеш?
- Угу… Моя мать сказала, что ты импозантный и инфантильный…
- Ха-ха-ха… О-о-о-о! Ха-ха-ха…Да-а-а! Забавно… Ну, возможно она в чем-то права, твоя мама. Инфантильный! И импозантный! Ха-ха-ха-ха. Возможно, она в чем-то права…
Но я то чуял, нутром чуял, знал, что Машина мамаша права больше, чем чуть-чуть. Даже, я бы сказал, больше, чем надо. Про себя я в ту же секунду все взвесил. Ведь я лежу тут голый, под одним одеялом с ее 17 летней дочерью, не о каких презервативах и речи нет, на среднем пальце правой руки все еще золотое кольцо, а на кухне гора грязной посуды, на улице полдень среды и я чувствую себя очень комфортно… И тут возникает она, старая дура с хорошей интуицией и эти ее НЕЗНАКОМЫЕ СЛОВА… И ломится в закрытые двери. И своим неуместным поведением, своим неуместным мнением все портит. Заставляя нас, меня, смотреть совсем не в том направлении.
Сейчас, размышляя об этом, ставлю себя на неудобное место, в неприятную роль… Если ты ответственен - должен заглядывать в будущее, думать наперед. Я же не сделал этого. Просто сдался в плен к случайности. Сам теперь себя корю. Самому теперь больно. Но моя боль хоть и сочится истеричными слезами, не идет ни в какое сравнение с ее тревожной и молчаливой болью, растущей с того самого дня, как я впервые сам набрал ее номер.
30-40-50
Нет, 13.
Не должен я был этого делать. Не должен был стараться быть лучше. Не в праве, все-таки, я был, разрешая себе влюбляться. И уж точно, совершенно точно, был омерзительно неправ, сказав ей в порыве пьяной нежности, что… люблю ее. Слова эти, как Дамоклов меч жалят мое сердце в те секунды, когда я вижу ее большие и честные глаза…
Я знаю, что она все чувствует. Я знаю, что и она это все знает. Но она никогда не скажет ХВАТИТ, хоть и будет чувствовать холод. Я знаю это. Мне знакомо это чувство. Я и сам говорил эти слова: "Мне не важно уже, что ты меня не любишь. Я люблю тебя и мне этого достаточно…"
У меня не получалось никогда принимать решения раз и навсегда, чтобы потом не корить себя и не мучатся угрызениями совести… Это, мол, так, значит это так надо. Получалось всегда наоборот, что все передумывалось помногу раз и вставало с ног на голову. Так и сейчас. То, что казалось проявлением воли, обернулось слабостью. Не "я так хочу", а "так получилось".
Но со своей неправотой я жить смогу. И простить себя тоже смогу, я уверен. И уверен даже в том, что когда это кончится - станет во много раз легче…
Но каково будет ей?
Я не много на себя беру, думая об этом. Я вижу, что значу для нее. Я вижу в ней себя самого - тогдашнего, отчаянного и отчаявшегося, слегка сумасшедшего и очень несерьезного, живущего исключительно ради сегодняшнего дня и ради своих собственных ощущений, таких прекрасных и ярких, но вместе с тем так больно хлещущих по щекам… Но вот чего я не знаю, так это количество темноты вокруг нее, которая сомкнется после того как я исчезну. Не могу не бояться за этого человека, ближе которого в определенный момент у меня не было никого. Но именно поэтому не могу ни врать, ни просто недоговаривать. Знаю, что это - еще хуже.
Понял это раньше. Но соврал. Сами знаете, есть такой вид вранья… Не говорить правду. Я и молчать не мог - так мне стало вдруг больно сразу несколькими болями - за себя, за нее, за свои прошлые ошибки и за ту, которую совершаю вновь… Лежу рядом с ней, уткнувшись в ее на миг спокойное маленькое плечо, дыша часто ее волосами, не в силах посмотреть ей в глаза. Лежу молча. Но молчание мое - это безмолвное смятение, когда так много хочется сказать как в первый раз, но уже достаточно знаешь о себе самом, чтобы все-таки молчать. Чтобы словом не исковеркать всего того честного и чистого, что явилось причиной этим странным дням и ночам.
Лежу в смятении и молчу, хотя знаю, что нужно сказать. Но знаю и то, что скажи я слово, и все чистое, что еще есть во мне превратится в обман… И тут ОНА говорит именно то, что я хочу сказать сам и в ту же секунду я начинаю плакать… Сначала просто от безысходности и невозможности открыть рот, затем от счастья, затем, мне становится стыдно, затем я понимаю… что уже не могу сдержать слез. И я реву, как отчаявшаяся баба, роняя слезы в подушку, хлюпая носом, судорожно всхлипывая и упиваясь собственной слабостью, проклиная себя за все, за что можно, одновременно прощая себе все, что натворил.
Сейчас, вспоминая этот эпизод, вспоминаю и другой… Когда не в состоянии выразить всех чувств, в возрасте 6-7 лет, после очередной проказы, будучи только что выговорен своей матерью, через пару минут ее гнева начал хлюпать носом, а затем разразился таким же истеричным ревом и все повторял сквозь поток слез и судорожные вздохи:
- Мама, прости меня…. Мама, прости меня за все!!!!!!!!!……
Что именно я имел в виду, я до сих пор не знаю. Очевидно, действительно "за все", то есть и за то, чего она не знала, и за то чего я и сам не понимал… Но именно это ощущение урагана очищающих слез, искупительного рева и простительной слабости, уже во время которого становилось спокойно и легко, словно бы исповедался без слов, оставив какую-то свою тайну при себе все же…
И вот потом уже, через месяц или два, когда наша общая отчаянная настырность завела нас в неизбежный тупик, дней, кажется, через 40-50, когда пришла внезапно пора говорить самые неприятные вещи, она произнесла:
- Не могу на тебя злиться. Хочу, но не могу. И еще я хочу плакать. Но тоже не могу. Не получается.
- Я уже плакал за тебя - неожиданно для себя самого произнес я как бы в шутку.
Затем оставил ее возле ее дома и уехал "навсегда".
***
И еще несколько дней прошло. На улице уже пахнет снегом. За окном ветер раскачивает остервенело голые ветви деревьев. В открытую форточку слышен стук - отставший кусок жести ветром бьет по родной крыше.
23.07.
Я сижу под белой лампой, у монитора. Читаю. Тихонько трещит поломавшийся телефон, словно издалека. Понимаю внезапно, что это она звонит. Осторожно поднимаю трубку и молчу.
И впрямь она.
И впрямь откуда-то издалека:
- Алло! Алло!... Это ты? … Привет. У меня мало времени, я по чужому телефону… В общем… У меня проблемы… Короче, я сейчас приду (?)
- Приходи…
Когда через пол часа я смотрю в ее уставшие светло-коричневые глаза, мне становится неловко, словно встретил в подъезде бродячего котенка, которого родители запретили брать домой.
- Все что я могу предложить тебе - показываю на диван - Сам здесь сплю…
- Я замерзла…
Она садится за стол рядом, кладет голову на руки и замолкает. Лица ее я не вижу, но чувствую, что глаза ее закрыты. Некоторое время я смотрю на ее волосы, на полоску белой кожи с родинкой между кофтой и джинсами. Не открывая глаз, не меняя положения, она внезапно начинает говорить:
- Я вчера пришла домой в час ночи - все закрыто. Я стучусь - никто не открывает. Стучусь к брату - он не открывает. Ага - думаю - Маша, попала…Я начала ходить по двору, нашла два ржавых гвоздя и мастерок… И стала вскрывать прихожую… Там стоит диван и куча старых польт… Я их на себя навалила и уснула… Было холодно… Но зато… На мне не было чужих рук.
Она, пожалуй, единственный человек из всех, кого я знаю, кто говорит такие банальные вещи с пугающей естественностью...
***
Бог мой… Сколько ж времени прошло… Знаю - и ее день рождение и новый год… Все без нее. И ирония уже появилась на этот счет, как это бывает по прошествии времени. И она вроде есть где-то там, в пространстве, вроде бы даже рядом со мной, но абсолютно независимо. Не вижу ее, не слышу. Все хорошее сложил на полку. Забыл. Сдал в утиль.
Осталась лишь картинка - My dokuments / pictures files / girls / lolitas pic.89785 /..... словно бы так… для личного пользования.
А сейчас, в 1.47 ночи я говорю с ней.…
Нет, она со мной, и я чувствую, что она плачет…
Бог мой, сколько же действительно времени прошло для меня без нее.…
Для нее - без меня, похоже, больше…
И, черт побери нас обоих - разве можно так? Неужели нельзя без этого? Как же жить, Черт меня побери, не делая людям больно, и оставаться самим собой? Детка, как хочется мне в этот миг сказать тебе - замолчи, дура… Я люблю тебя. Это правда и неправда одновременно. Но это так жестоко. Как мог я подумать сам, что ЭТИ СЛОВА - могут быть такими жестокими…
Я ведь представляю, слышал что-то…
Знаю тебя…
Ясно представляю, как ты живешь теперь.
Снова также как и раньше. Эти ночи без сна с хуй-пойми кем, эти пьянки хуй-знает зачем и хуй-пойми какая суета в промежутках, когда ты не знаешь, не думаешь о том, чем закончится этот хуев день…
Я знаю это. И понимаю, что ты все же уснуть порой не можешь от того поганого чувства, что не сделала чего-то… Чего-то главного.… И сны твои, о которых ты говоришь мне лишь бы продлить беседу, просты и бесхитростны. И мне неловко оттого, что я понимаю всю эту нехитрую Фрейдистскую аллегорию и слышу всю твою тоску и горечь так, как быть может, ты сама ее не слышишь.
Прости меня, детка, за мое многозначительное молчание, и за то, что я немного счастливее тебя. И от этого смотрю на тебя свысока. Но что я должен сказать – я, хоть убей, не знаю.
Что должен говорить мужчина, когда ему звонит женщина, для которой он был единственной надеждой…
Я не переоцениваю своих возможностей, поверьте. Поймите, в моих словах нет никакого блядского самодовольства, ведь со мной тоже такое случалось и это факт: в этом чертовом мире миллионы несчастливых людей, для которых ты, он или она – кажется, единственный шанс обрести счастье. И миллионы чертовых трагедий ежедневно - все из-за того, что фишка не так легла. Да только я то это понял в свое время. Понял и пережил. Понял и смирился.
А ей только предстоит понять.
Больше часа я провожу слушая ее и понимая.
Большей частью молчу в ответ.
Больше мне нечего говорить.
Больше всего я хочу, чтобы она попрощалась и повесила трубку.…
Но, конечно же, продолжаю слушать.
- У тебя есть сигареты еще?
- Да. Полная… хм-м-м… три штуки осталось…
- Давай покурим.… А потом попрощаемся, и положим трубки…
- Ты от спичек прикуриваешь?
- Угу.
- Я слышу…
Мой Mild Seven курится дольше. Молча выкурил чуть больше половины, слушая шорохи на линии и больше ничего.
- Ну ладно, пока? - произносит она бодро.
- Пока, Маша. - отвечаю тихо я.
- Пока - также тихо и коротко произносит она.
Гудки. Тонкая ниточка порвана ветром. Оба конца треплются в воздухе и поймать их трудно… В этот миг я испытываю смутное чувство - мне кажется, что у этой истории еще будет продолжение. Не сейчас, позже. Просто сейчас не время…
И продолжение действительно было... И чья это хреновая игра, спрашивал я себя сам и тогда уже и позже. И кто кого обманул. Или все по-честному, как надо... Как и должно быть...
Наверное, все же, я сам себя обманул. Ловко обманул. И был причем, похитрее многих в тайном желании перехитрить самого себя. До сих пор найду, чем оправдаться.
Вот послушайте: Ну и как по вашему должен поступать человек, мужчина, когда в первом часу ночи, посреди февраля, спустя несколько месяцев, звонит ему ОНА и просит о помощи?
Что случилось?
Да какая разница, что случилось...
- Да... я... подожди секунду... А где ты?
- Я из магазина звоню. Ты можешь меня забрать отсюда?
- Что случилось-то?
- Я, короче говоря, осталась без одежды, меня в клуб обратно не пускают, в "МАХАОН".
- А что случилось... ладно слушай... Ты можешь перезвонить через пять минут? Можешь? О.К. Через пять минут перезвони... и я за тобой приеду...
- Хорошо... Только побыстрее... Я уже замерзла совсем.
Кладу трубку и минуту успокаиваю дрожь в животе. Такие неожиданные повороты, к тому же требующие быстро соображать, легко выводят меня из равновесия.
Спокойно. Спокойно. Спокойно.
Шаг первый - закуриваю сигарету.
Шаг второй - стучусь в ржавую железную дверь, через площадку, напротив моей.
Шаг третий: Владимир Палыч, одолжите сотку...
Шаг четвертый: закуриваю снова.
Спокойно. Спокойно.
Теперь ее шаг.
Звонок.
- Да... Да... Короче, сейчас... без пятнадцати час... в двадцать минут второго я буду у входа в "МАХАОН"... Ну... До встречи... (здесь вполне уместна легкая ирония в голосе.)
Пожалуй, я просто оправдываюсь...
Миллионы ебаных сомнений против миллиона ебаных уверенностей. Постоянная битва на серых полях, в окопах извилин. Оправдания и цинизм, самоуверенность и комплексы - это все оружие, которым мы распахиваем вдоль и поперек свою сущность, забывая про настоящую любовь и настоящую ненависть. И все, что нами делается, превращается в банальные садо-мазо игрища: меня порют розгами, я плачу и извиваюсь... а затем кончаю... Ну а после уж моя очередь прижигать сердечко сигаретами...
Вся эта жалость и внимание к чужим страданиям у нас, людей, ищущих любви, к сожалению, в крови. В этой ненасытной жажде любви мы страшнее животных. Все хотят обожания, уважения, понимания и все боятся до ужаса одиночества. Все душу свою бессмертную готовы продать за погремушку под названием любовь. Люди гибнуть готовы в огне страсти, терпеть унижения и страдать от безответного чувства - но только бы урвать кусочек от этого диковинного чуда. И тешить потом сожженную напалмом цинизма душу мыслью, что я то хоть испытал это чувство, я знаю, что такое любовь...
А я вам вот что скажу: любовь - это охуенный ядерный гриб, сжигающий не в чем неповинных граждан.
Не один социальный опрос не скажет вам, как много людей пострадало и погибло от любви. Мы привычней думать, что любовь спасает, окрыляет и дает надежду. Но ведь она калечит, делает нас инвалидами, психами, маньяками, импотентами, алкоголиками, наркоманами, жирными уродами и неудачниками. Впору бы писать - не влезай, убьет... Но что толку. И новые, и новые идиоты подставляют сердца безумным амурам, чтобы потом в муках, с кровью вырывать обломки стрел.
Люди, словно голодные карлики, пожирают любовь, гребут ее ручищами, желая набрать за раз больше, чем можно унести, обжираются любовью, измазываются в ней, рассовывают по карманам, стремятся сделать любовь своей, словно бы в первый и последний раз. Словно боятся, что никогда не увидят ее больше. Словно не хотят больше искать любовь, а хотят сразу, много, про запас, чтобы потом всю жизнь по кусочку тихонько, чтобы никто не видел, никто не отобрал. Но как, скажите, можно сделать своим ветер или огонь. Как можно запасти воды на всю жизнь. Невдомек нам, голодным, что любовь не наша, ни чья либо еще. Любовь просто существует. Просто есть. Как сила природы.
И если дуновение ее ветра приласкало тебя и коснулось тебя ее пламя - не спеши нырять в это пламя с головой - наверняка обожжешься. Приручи его. Подружись с ним. Используй его, как древний человек использовал искру, подаренную молнией. Оберегая, охраняя, почитая и боясь огненного цветка, дарящего свет и тепло, он охранял его как дар, который мог исчезнуть. Он берег его. И он знал, что разожги он большой костер - вокруг не останется ничего, чем можно накормить прожорливое пламя. Не подкармливай его вовсе - пламя умрет. Не защищай его от ветра и дождя - останешься один на один с холодом ночи, но если станешь усердно прятать его, пламя может задохнуться в дыму…
Но двум голодным дикарям, двум доисторическим людям, двум почти что животным, двум маленьким хищным прожорливым зверькам все это так трудно понять.
Почти невозможно.
Допустим, что интуиция подсказывала мне, что это все игра. Но что ж мне было делать то. И что честнее. А что милосерднее. Чего не должен делать. Что должен сделать. И должен кому? Себе ли самому, своим ли заблуждениям... Я не могу в такие моменты думать. У меня дрожь в животе. Я не знаю как лучше. Я просто поступаю так, как хочу. Я еще не научился смотреть вперед на сто шагов. Я еще не знаю, чем это кончается... И не уверен, научусь ли когда ни будь...
Но я знаю, что она тоже этого хочет.
И я зашел...
- Да, и я замерз как собака...
...И тут уже доигрывать нужно до конца. Нельзя сделать пол хода в этом направлении. Если ты взял фигуру в руки - ты в игре. Фигуры расставлены. Ход сделан... Она стоит с ладонями под мышками посреди жарко освещенной комнаты и смотрит на меня беззащитно и внимательно. Я стою одетый в темном коридоре и как никогда в жизни ощущаю космический холод и марсианский безжизненный снег кромешной февральской ночи за своей спиной.
А игра, похоже, изначально была обречена, потому что играть мы не умели и правил не знали… А играть старались честно...
***
Как-то осенью с другом околачивались по городу. Бездельничали, бродили бесцельно, пили пиво и несли всякую чепуху. Смотрели на удаляющееся небо, на людей, жадно расхватывающих истончившиеся лучи и ищущие друг в друге то, что не успели за лето растратить.
- Какая плохая игра - произнес я, кивая с грустной ухмылкой в сторону троих аккуратных жеребцов, улыбчиво атакующих банальностями парочку неприступных с виду красоток. Есть контакт. Девы улыбаются. Значит все как надо, все получится у них. Ведь все просто.
- Кто бы говорил - парирует друг, посмотрев внимательно на них и затем на меня .
- Сам-то ты как говоришь – улыбнулся, вставляя сигаретку в узкие губы - Пошли ебаться? - И шагает дальше, роясь в кармане в поисках зажигалки. Я молчу. Стою на месте. Он умеет сказать правду. Он меня неплохо знает.
***
Через день после первого хода, вечером я был пьян. Пил сам с собой. Часто мне это необходимо. Именно самому с собой. Никаких тостов, никакой закуски. Ром и сигареты. Напиваюсь и разговариваю сам с собой. Больше я так почти не делаю. Знаю, что глупо потакать своей тени. Это удобно и по этому плохо. Тогда я об этом даже не задумывался... Мне было жутко интересно споить самого себя и с садистской ухмылкой наблюдать, как я сам несу чепуху и бессмыслицу и совершаю смешные и грубые поступки, которых в обычном состоянии, конечно же, никогда не совершил бы. Поначалу-то я конечно, бываю от себя в полнейшем восторге. Никто другой на свете не слушает меня с таким интересом, как я сам. Никто не спорит со мной с таким тактом и уважением к моим слабостям. А уж как я ценю в такие минуты свой юмор... Но когда бутыль рома пустеет на половину - я себе надоедаю. И тогда то и начинается самое интересное. Именно тогда я и начинаю говорить и делать то, чего хочу на самом деле. У разума иссякают аргументы, чтобы отвратить меня от того, что я должен сделать…И тогда я позвонил ей сам. Не сразу позвонил. Но все же...
Позвонил, поздоровался, затем сказал, что хочу ее трахнуть.
- Мне нравится, когда ты такой... Зверь, который в тебе сидит, словно бы наружу выбирается... Приходи.
С меня в миг спадает пелена хмеля. Бог мой. Это она сказала? Эта девочка, с маленькой, несформировавшейся грудью и маленькой попкой? Я ведь никогда не видел ее Женщиной! Тогда я был просто удивлен чем-то, чего и сам не понимал. Просто шокирован. Сейчас понимаю. Именно в тот момент Игра и началась по настоящему. Ее возраст и опыт ничего не значили.
Страсть, это когда ЕЕ зверь позволяет ЕГО зверю приблизится достаточно близко.
Ее зверь позволил моему приблизится....
Она всегда знала обо мне больше, чем я сам о себе знал. Наверное, все женщины, которые у меня были, знали обо мне больше чем я сам.
Вернее так: те женщины, которые почему-то любили меня, знали обо мне что-то такое, что отражалось в их глазах еле-еле уловимой грустью. Со временем я научился узнавать эту тревогу в их взгляде. Первый отблеск расставания, неизбежность такого конца мерещился мне не в своей душе, а именно в отражении их глаз. Они нутром все понимали раньше. Когда этим еще и не пахло, и все было вроде бы хорошо. И тогда словно бы ниоткуда появлялось чувство беспричинной жалости, начинавшее разъедать мечты и нежность, и рано или поздно убивавшее все окончательно.
Если бы они умели объяснить мне, дураку...
И она все знала. Чем все это кончится рано или поздно. И ничего не требовала. Просто спрашивала кротко: ты придешь сегодня?
И если я мялся с ответом, она начинала тихонько скулить. Как собака. Такой у нее был юмор... И игра продолжалась. И играли мы в нее со всем азартом обреченных на проигрыш людей, которые надеются сорвать карт-бланш. День был мой. Ночь принадлежала ей. Вся и без остатка. До крови. До слез. До полного опьянения. До изнеможения.
Уже на третью ночь у нас появилось основное правило.
Договор. Мы писали его, уже изрядно пьяные, голыми свесившись с кровати, в тиши полночного дома под яркой лампой вроде бы в шутку, но сосредоточенно, выводя карандашом на белом листе единственно подходящие для этого случая слова. А слова были такими:
"Член гражданина М. со всем, что к нему прилагается, целиком и полностью находится в распоряжении гражданки Ж в течение одного месяца со дня подписания договора. Я, ниже подписавшийся, обязуюсь не использовать оный в других местах".
Ниже следовала подпись. Кровью. Из распоротого бритвой пальца. Душа продана. Капельки крови украшали весь документ, бурый нечеткий отпечаток в правом нижнем углу с только одному присущими линиями скреплял его крепче подписи самого дьявола. Мы смеялись в лицо друг другу и истово верили этому ОДНОВРЕМЕННО.
Так мы играли.
В душе у каждого из нас сидел зверь. Мой зверь желал пожрать ее из ненависти к ее ненасытному желанию. Ее зверь торопился проглотить меня целиком, не оставив не капли крови, словно бы из ненависти ко всему миру.
Но тогда, конечно, ни я, ни она не думали об этом так. Мы ждали ночи и жили ей, словно завтра наступит конец света. Забывались, напиваясь вдвоем, снова говорили до полуночи, спорили, слушали друг друга, бродили по ночному городу, сидели вместе в тесной ванной, ласкали друг друга, занимались любовью, трахались, еблись, курили, голые у открытой форточки над застывшим и спящим городом, обнимались, лизали друг друга, поливая вареньем, пили кофе, готовили еду, ели ее, запивая водкой, пивом или ромом и снова говорили. Говорили и пили. Трахались и занимались любовью. Перемещались из комнаты в комнату. Пили и разговаривали. На диване, на полу. Лежа в кровати. Нам все еще было, что рассказать друг другу. Не о себе, а о том, что вокруг каждого из нас. Мы спешили. Мы уничтожали друг друга ночь за ночью, днем пытаясь хоть как-то регенерироваться порознь. Но дня уже было мало. С каждым днем нас становилось все меньше. Каждое утро, уходя из ее дома, я не был до конца уверен, хватит ли меня, чтобы вернуться снова. Возвращался. И уходил опять, не зная, вернусь ли...
Я обманул ее однажды. Согрешил на стороне, именно согрешил, именно на стороне, скорее уже от отчаяния, чувствовал - тону, схватился за первую попавшуюся титьку. Но это к делу не относиться…
***
Не осталось у меня на память о ней ни одной фотографии. Очень жаль. Остались воспоминания о фотографиях. Я помню очень хорошо один снимок, на котором она лежит на покрывале, расстеленном на траве. Волосы ее распущены и закинуты за спину, глаза закрыты. На ней черные джинсы и бордовая блузка. На том снимке она больше всего похожа на себя - серьезная и спокойная. И поза у нее такая женственная. Такой она больше похожа на взрослую женщину. Такой она мне больше нравилась. Когда она смеялась, на щеках появлялись маленькие ямочки, и она становилась 17-летней девчонкой, какой я и воспринимал ее большую часть времени. Тогда серьезным невольно становился я. Разница в 9 лет неизбежно время от времени приходила на ум. Иногда мы шутили, лежа в постели, что я уже ходил в школу, а ее еще на свете не было...
Но почему-то не помню ни одной фотографии, где мы вместе. Хотя такие, вроде бы, должны были быть.
Как-то мы с ней ездили на кладбище. Был теплый осенний день, и я предложил. Она, немного удивившись, согласилась. Поехали на моей машине. Неслись по трассе стремительно и плавно с подъема на подъем, молчали больше и ели мороженое. По дороге я объяснил ей, что на кладбище похоронена моя мать. В начале ноября был день ее рождения. В начале октября - день смерти. День смерти я пропустил, на кладбище не был. А сегодня, в день рождения, захотелось. Она в ответ ничего не сказала. Согласилась молча как-то.
Приехав, мы прошли между засыпанными листвой оградками, нашли могилу матери. Чуть задержались у входа. Войдя, я с улыбкой произнес:
- Мама, это Маша.
Маша и сейчас промолчала. Молча вошла следом и встала слева от меня. Может быть она просто не знала, как поступить, может быть размышляла о чем-то. Но мне ее молчание всегда нравилось. Это было сосредоточенное молчание. Так мы и стояли некоторое время, ничего друг другу не говоря и не капли этим не тяготясь. Я смотрел на портрет матери, на черемуху над ее памятником, на памятники вокруг, ютящиеся оградка к оградке среди деревьев, на прохладное небо, просвечивающее сквозь ветви деревьев. Затем сел и стал смотреть на Машу. Лучи солнца, стоявшего прямо над осенним лесом, путались в трепетавших на кленах багровых россыпях, вспыхивали горячими рубиновыми всполохами за ее спиной, жарили, добравшись до земли золотистый осадок лета и отражались на наших лицах едва уловимым теплом... Один луч, пробившись сквозь костлявые кроны и чуть сбоку сквозь ее аккуратно расчесанные длинные волосы цвета, мягко освещал ее лицо. Она все также молча смотрела на меня своими теплыми коричневыми глазами и ничего не требовала. Она наверняка понравилась бы моей матери, подумал я. Особенно такой.
Мы долго потом с ней болтали, сидя на маленькой скамейке, долго бродили по кладбищу, рассказывая друг другу про умерших и еще живых, а потом она неожиданно достала из сумочки фотоаппарат и, забежав чуть вперед, попросила меня остановиться. И сделала всего один снимок. Ничего особенного. Но мне он в последствии понравился. Я там себе понравился. Такое редко бывает, чтобы я сам себе нравился на фотографиях. Но там я похож на нее: спокойный и внимательный.
Это было давно.
Это были совсем другие мы. Мы еще не любили тогда. Мы только начинали танцевать...
Осень была тепла к нам и ласкова. А мы медленно кружились друг вокруг друга, без жалости делясь с осень и друг с другом своим неясным счастьем. И багровая листва вокруг нас грела своим ровным жаром. Мы и подумать не могли, что уже через несколько месяцев холодное Февральское белое пламя будет выжигать наши заблудшие души...
***
Чуть больше чем через месяц, как в "договоре", все и закончилось. Она пришла сама и сама все сказала. Мне почти нечего было прибавить к ее словам, кроме слез.
Да, опять.
Она стояла передо мной, а я снова плакал тихо, уткнувшись лицом в ее живот. Не помню совершенно, что она говорила...
А что, скажите, я должен был сделать?
Я ничего не сделал. Ничего не сказал.
Наверное, я перестал плакать и лег спать, когда она ушла. Просто потому, что не знал, что вообще стоит делать, и очень устал, и вдруг все кончилось.
Да. Кажется, я тотчас лег спать.
И, кажется, уснул сразу же…
А через год она позвонила откуда-то, чтобы поздравить меня в день моего рождения…
И еще раз через год. И еще…
Каждый конец ноября я жду ее звонка, но все равно каждый раз это так неожиданно, что я всегда не знаю, что сказать ей в ответ.
Говорю спасибо.
Спрашиваю ее, как дела.
Молчу.
А она говорит, то, что хочет сказать, говорит "пока", и вешает трубку.
И в следующие несколько секунд я без всякого напряжения вспоминаю ее нос, ее глаза, ее губы, ее руки и ее пальцы, ее улыбку и ее испуг, ее запах, ее трусики, ее дыхание и ее сон, ее сигаретный дым, ее расческу, ее грудь, ее родинку между джинсами и кофтой, ее беспокойство, ее усталость, ее радость, ее телефонную трубку и ее слова, ее музыку, ее прошлое, ее дом, ее мать, ее сумочку, ее кофе, ее походку и то, как шла она однажды неспеша вдоль кромки пляжа, теряясь среди оранжевых людей, и как смотрел я на нее, ничего о ней не думая, но в глубине души опасаясь уже, что она вот-вот, куда ни будь свернет и исчезнет. И когда она исчезла, как я, никому не сказав ни слова, встал и направился в ту сторону, где в последний раз мелькнула ее шикарная грива цвета морского песка, которую, я легко вспоминаю это чувство, неодолимо хотелось погладить руками...
©Дальневосточная музыка |
|
Обсуждение
Страница: 1 (1 из 1) |
|
|
|
М.Каездова
| Хабаровск | Дата:
04.10.2004
"…полный сумбур в голове относительно того, кто я и где мое место в жизни. Весенняя депрессия, отягченная собственной глупостью, алкоголем и банальным авитаминозом" - как это знакомо!
Чувства девушки, уходящей в 2:14 ночи от мужчины тоже переданы очень верно..
Импозантный – представительный, способный производить положительное впечатление, внушать уважение, нравиться. Вряд ли Машина мама имела в виду это
|
|
|
|
